Домна Ивановна (рассказ)

31.08.2017 19:51
Первое, что я вспоминаю о Домне Ивановне, своей прабабке, – это как она накричала на меня, когда я выбежал из дома во двор в красной футболке.
– Ты всех курей распугаешь! Сними эту футболку! Ты с ума сошел! – в красной футболке выбегать во двор…
Эту футболку мне подарила бабушка, мать отца.
– Красный цвет, – говорила бабушка, – означает «красивый». Вот тебе красная футболка, чтобы ты всегда был красивым.
А Домна Ивановна мне потом пояснила, что красный цвет пугает домашнюю птицу.
– Куры и индюки – бестолковые существа, и любой яркий цвет они
принимают за угрозу. Я же тебе говорила: в наших лесах полно красногрудых ястребов!
Красных футболок я никогда больше не носил.
Приезжая в Толмачи, я много времени проводил с прабабкой. Домна Ивановна слыла в селе колдуньей, но насколько это правда, я смог узнать только после ее смерти. Мне нравилось ходить с ней летом в Гамалеевский лес, который находился в километре от села за бывшими торфяными болотами, осушенными во времена коллективизации мелиорационными каналами. Я помогал ей собирать на полянах разнообразные травы, которые она, наклоняясь и срывая, всегда называла «народными» именами (их я, повзрослев, напрочь забыл). Если я приезжал на осенние каникулы, мы с Домной Ивановной ходили в лес за грибами, шурша и разгребая желтые палые листья. Лес окружал Толмачи с трех сторон. Лес был густой, смешанный, с практически неразличимыми для неопытного глаза тропами, со множеством дубов, зарослями лещины и группками высоких сосен, растущих на краях оврагов и лесных полян. Часто нам встречались кабаньи ямы, вырытые дикими вепрями для ночлега, большие гнезда красногрудых ястребов на верхушках высоких деревьев, а раз мы даже видели лосиху с детенышем, настороженно смотревших на нас с противоположного края поляны.
 Прабабка всегда все знала. Знала, где найти тот или иной лесной ручеек, в котором из них вода вкуснее, а к которому лучше вовсе не подходить, потому что местность вокруг него заболочена, или к нему на водопой ходят животные; знала, где найти поляну с безумно вкусной земляникой, или как называется то или иное растение, или птица, и поэтому рядом с ней мне всегда было интересно. С нею я чувствовал себя в безопасности и мог ничего не бояться. Эта черноглазая, сухонькая, но удивительно прямая и высокая женщина пользовалась огромным авторитетом в селе. Домну Ивановну боялись. Идя с ней по центральной улице села, носящей нашу фамилию, и слыша от встречных односельчанпочтительные приветствия, видя их заискивающие улыбки, я испытывал гордость за то, что я – Барвинский, осознавая значимость и авторитет, которые мои предки издавна создали себе, а впоследствии – и поддерживали в душах этих людей. Мой отец всегда был для меня примером. Потомок старого черниговского казаческого рода, он сызмальства учил меня отвечать за свои слова и никогда ничего не бояться. «Если дашь слабину, – говорил он мне, – к тебе будут так и относится – как к слабаку. Ты должен уметь постоять за себя и не бояться, что можешь за это поплатиться разбитым носом, подбитым глазом, или осуждением толпы. Знай, человеческая масса редко бывает права, она все еще живет в узком мирке совдепии, и так будет жить еще долго. Прав бывает лишь человек, который стоит отдельно от нее и который не боится не согласится с мнением большинства. Он должен уметь защитить себя, своих родных и близких ему людей, должен не бояться отстоять свое мнение, – и лишь тогда он сможет считать себя Личностью.
Запомни, мнение большинства ты должен уметь выслушать, но поступать должен лишь так, как тебе велит твое сердце. Всегда помни, что твои предки смотрят на тебя, и ты не имеешь права опозорить их память...»
 Домна Ивановна мне много рассказывала о былом величии Барвинских. Она была урожденной Рудченко, ее предки происходили из зажиточных реестровых казаков, владели в окрестностях Толмачей мельницей и пятьюдесятью десятинами леса, а мать в годы коллективизации отдала «на нужды советского народа» сито, полное золотых червонцев. Но больше прабабка гордилась своей причастностью к роду Барвинских, выйдя замуж за моего прадеда Антона Григорьевича, погибшего в Германии в годы Второй мировой войны в марте 1945 года.
Село Толмачи, которое ныне является частью Талалаевского района, основал в XVI веке мой предок шляхтич Барвинский, посполитый подданный. Его сын, Аким Барвинский, построил на окраине села большой усадебный дом, а рядом разбил парк. Парк примечателен тем, что Скоропадские при обустройстве имения Тростянец брали из него саженцы сосен для своего знаменитого дендропарка. Руины дома, а также остатки парка можно до сих пор увидеть с дороги, связывающей села Толмачи и Красное. Помню, прабабка показывала мне наш родовой герб, нарисованный выцветшими от времени красками на старой пергаментной грамоте. В щите лазоревого цвета изображена серебряная подкова рогами вниз, на ней стоит золотой кавалерский крест, другой крест – в середине подковы; венчает герб стальной рыцарский шлем с дворянской короной на нем и нашлемником – рукой, облаченной в латы, сжимающей обнаженный меч; намет на щит лазоревый, подложенный серебром… Я с трепетом смотрел на эту старую, плотную на ощупь желтоватую грамоту, написанную на польском языке, обтрепанную по краям, зная, что ей очень много лет, и дарована она моим предкам польскими королями, и что это единственная ценность, оставшаяся в нашей семье после нашествия большевистской саранчи.
До середины семнадцатого века Толмачи являлись одним из самых крупных сел Черниговской губернии. Но в 1653 году во времена 
освободительной войны, село, в то время относившиеся к Прилуцкому полку, было почти полностью сожжено поляками за оказанную его жителями поддержку казацкому полковнику Мартину Небабе. Вследствие этого Толмачи раскололись на множество мелких сел и хуторков, которые с течением времени обрели собственные названия.
С приходом большевицкой власти начались расстрелы кулаков и тех, кого называли контрами. Среди расстрелянных оказался и двоюродный брат моего прапрадеда Евлампий Андреевич Барвинский, участник местного восстания против большевиков в 1919 году.
В центре села с давних времен стояла большая деревянная церковь, сложенная из дубовых бревен. Перед ней находился колодец с журавлем. По воскресеньям сюда стекались жители окрестных сел послушать службу и испить воды, которая считалась святой и целебной. Колодец был глубокий, и вода в нем всегда была холодной и кристально чистой. Когда в село пришли большевики, местного священника выволокли из церкви, избили и расстреляли у входа. Потом вынесли иконы и кресты, свалили кучей возле мертвого тела и подожгли. Церковь разобрали на бревна гораздо позднее, где-то в середине тридцатых годов, разбив на ее месте Парк славы советским трудящимся.
До того, как осушили торфяные болота, отделяющие село от леса, там проживало множество дикой птицы. Это был настоящий рай для охотников. По приказу первого председателя колхоза на болотах была прорыта сеть мелиорационных каналов для осушения территории, предназначенной для засева зерновыми культурами. Осушенные земли засеивали в течение пяти лет пшеницей и рожью, и пять лет торфяные поля не давали урожая. А черноземная земля по другою сторону села, у реки Ромен, отобранная у помещиков и крестьян, постепенно зарастала вереском и сорной травой. Теперь торфяные поля, изрезанные заилившимися каналами, густо заросли травой, и местные жители здесь пасут скот. В каналах расплодились ужи и лягушки, да мелкий карась. Но больше здесь нет того 
разнообразия дикой птицы. Только осенью одиночные пары гусей и уток спускаются с неба – передохнуть денек-другой перед предстоящим перелетом на юг.
Все это мне рассказала Домна Ивановна, моя прабабка. Она умерла на девяносто восьмом году жизни, и смерть ее, словно ознаменовавшая конец старой эпохи, не была обычной, по общепринятым меркам. Говорят, утром, в день смерти, ее видели на окраине села, возле Покотиловского ставка. Она ходила вдоль берега, поросшего камышом и лепехой, одетая в ночную сорочку, простоволосая и босая, что-то бессвязно шепча. Но никто из видевших ее не посмел подойти к ней, спросить, – может, ей была нужна помощь. В селе ее считали колдуньей, не имея никаких доказательств этого, основываясь на одной лишь истории, случившейся много лет назад.
У Домны Ивановны была старшая сестра Евфросиния, помолвленная с сыном дальних родственников Петром Пащенко.
Евфросиния и Петр знали друг друга с детства, вместе росли, взрослели, и по достижению восемнадцати лет обручились – к общей радости обеих семей.
Евфросиния была очень красивой девушкой. Высокая, стройная, с длинными русыми волосами, голубоглазая и веселая, она слыла первой красавицей в селе. Ее любил Давид Миркин, сын председателя колхоза. Он дважды приходил свататься к Ивану Денисовичу, отцу Евфросинии, и дважды получал отказ. Иван Денисович не любил коммунистов и евреев, а Давид Миркин был и тем, и другим. Он отказал даже тогда, когда к нему поздней ночью тайно пришел сам Иосиф Семенович – просить за сына.
Когда до свадьбы оставалось меньше недели, невеста внезапно исчезла. Евфросинию искали всем селом. И нашли через сутки посреди бесплодных торфяных полей. Она лежала на пожухлой траве, раскинув руки и устремив в небо свои большие голубые глаза. Одежда на ней была разорвана, вся в крови. Рядом, скрючившись в беспамятстве, лежал Давид Миркин, сжимая в руках окровавленный нож. Когда его привели в чувство, он стал кричать, что это он ее убил, потому что любил больше жизни и 
никогда не отдал бы другому; кричал, что готов понести любое наказание и гореть в аду. Говорят, односельчане тогда еле удержали Ивана Денисовича и Петра Пащенко от расправы над убийцей. И еще люди говорили, что Домна была тогда там, наблюдая за всем с какой-то дьявольской улыбкой. Когда селяне удерживали разъяренных ее отца и Петра Пащенко, она подошла к Давиду Миркину и, глядя ему в глаза, произнесла: «Быть тебе в аду, раз хочешь. Весь род ваш поганый там будет». После чего ушла домой, ни разу не оглянувшись ни на рыдающих родителей, ни на тело убитой сестры, которую, говорят, любила больше всех на свете.
Иосиф Семенович выслал сына из села. Куда – никто не знал. Но через пять лет Давид Миркин вернулся в форме лейтенанта милиции и стал работать в селе участковым. Рассказывали, он был честолюбив, в меру жесток и справедлив. Но однажды утром всю семью Миркиных нашли мертвыми. Приехавшие из районного центра следователи пришли к заключению, что Давид в приступе непонятной ярости зарубил топором родителей, а потом, в страхе перед последствиями, застрелился из табельного пистолета. Но самым странным было не это. Говорили, будто бы за несколько дней до трагедии Давида видели с Домной мирно беседовавшими на скамейке в парке. О чем они беседовали? Никто этого не знал, так как они распрощались сразу же, заметив, что их увидели. После смерти Миркиных многие в селе стали косо смотреть на Домну, помня ее слова, сказанные Давиду над телом покойной сестры, и тайком называя колдуньей.
Домна Ивановна умирала тяжело, задыхаясь в хате. За несколько минут докончины она попросила вынести ее на свежий воздух, и сыновья вынесли ее во двор. Мученическое выражение ее лица сразу же сменилось умиротворенным, она улыбнулась небу и чуть слышно зашептала слова на никому не понятном языке. После чего закрыла глаза и почила с улыбкой на губах.
 После ее похорон я не был в Толмачах почти десять лет. Я окончил школу, затем университет, пошел работать... В общем, прошло много времени, прежде чем я снова оказался на земле предков.
Когда я приехал в село, меня поразила пустота улиц и множество заброшенных, медленно разрушающихся хат. «Журавля» возле парка, разбитого на месте разобранной церкви, уже не было. Да и сам парк стоял запущенный, заросший кустарником и сорной травой, с едва различимыми аллейками и множеством сухих погибших деревьев.
Остановился я у тетки и ее мужа. Когда мы сели за стол, я спросил, что случилось с селом. Муж тетки, дядя Натолий, невысокий и плотный шатен, с густыми усами на круглом красном лице, налил мне и себе по рюмке «бурячанки», и сказал:
– Прежде выпьем.
– Умирает наше село, – вместо него ответила тетка. – Чуть больше трехсот человек осталось. Да и то пенсионеры в основном. Молодым здесь нечего делать: работы совсем нет. Колхоз давно разрушен, а с осени школу и сельсовет в Красное переносить собираются. Что тогда с нами будет – ума не приложу. Вымирает село!
– Ничего, выживем, – сказал дядя Натолий.
– Выживем-то, выживем, – но как? – Тетка была маленькой, круглой, с большими карими глазами и черными, тронутыми сединой волосами, собранными на затылке в пучок.
– А Барвинские в селе еще остались? – спросил я.
– Я, наверно, последняя. Была еще одна семья дальних родственников, но в прошлом году они перебрались в Талалаевку. Говорю тебе, вымирает село!
– У вас в Кривом Рогу такая же жара? – спросил дядя.
– У нас даже жарче.
– Это оттого, что вы находитесь южнее, и у вас везде асфальт, – сказала тетка.
– У нас в этом году тоже жара небывалая. Сколько себя помню, ни разу такой не было. А мне уже пятьдесят. И – ни капли дождя за все лето! У вас дожди идут?
– Нет.
– Просто не знаю, что зимой делать будем: в колодцах воды совсем нет. Все из-за нефтяных скважин, что понабили под Талалаевкой. Нефть они, понимаешь, выкачали из земли, и пустота под землей – раз! – и образовалась.
А пустота чем-то заполняться должна, верно? Вот родниковая вода и идет туда. А у нас в колодцах – шиш. Один ил остался, да и тот к осени высохнет.
Чем зимой скот поить будем?
- Снег станем топить, - сказала тетка.
– Нет, ты только послушай ее, Саша. Снег она станет топить! А если зима бесснежной будет, что тогда? А я знаю, что тогда: капут будет Толмачам. Покотиловский ставок уже высох.
– Покотиловский высох?
– Да, еще два года назад. Уже и дорогу через него прокатали на Красное.
– Я видел, «журавля» возле парка уже нет.
– А, так его уже лет пять, как нет! Там вообще интересная история получилась. Никифоровы, значит, наши местные фермеры, решили его отремонтировать. Наняли работника, чтобы тот почистил колодец и углубил его. Он за три дня сделал, что от него требовали, а когда пришел за деньгами, Никифорова уперла руки в бока и сказала, что заплатит ему только половину.
Они сильно поскандалили, после чего работник вернулся к колодцу и тот ил, что он три дня вытаскивал со дна, за час лопатой забросал обратно. Вот поэтому и нет больше «журавля».
– А не пробовали всем селом скинуться деньгами и снова почистить колодец?
– Мой дорогой, тут никто ничего больше не хочет делать. Все хотят
или выехать отсюда, или помереть.
– Ты лучше расскажи Саше, что потом случилось с Никифоровой и тем работником, что колодец засыпал, – сказала тетка.
– А что тут рассказывать? Через неделю парализовало их обоих. А еще через месяц они умерли в один день. Ведь колодец с журавлем, говорят, был освященным. Возле него еще церковь деревянная стояла, мне про нее мой дед рассказывал. В общем, за грешное дело их постигла такая кара: нельзя святые места осквернять! Ей богу, была бы тогда еще жива твоя прабабка, Домна Ивановна, – все в селе говорили бы, что это ее рук дело...
– Заткнись. Ты, по-моему, уже лишнего хлебнул, – прервала мужа тетка. – Вранье говорят про Домну. Не была она колдуньей.
На следующее утро я отправился на рыбалку. Дядя посоветовал идти на Колхозный ставок, сказал, с гребли на вареный картофель там ловится карп и крупный карась. Я решил срезать путь, пойти через Покотиловский ставок. Как дядя и говорил, он полностью высох. Моему взору открылся большой пустырь, посредине разрезанный накатанной по рыжеватому грунту дорогой на Красное, местами заросший пожухлой травой. По краям все еще росли жалкие остатки камыша и лепехи, которые когда-то лежали роскошным ковром на сотни метров вокруг водоема, покачиваясь ярко-зелеными стеблями под порывами ветра. Здесь я ребенком часто играл с друзьями в ковбоев и индейцев, и здесь же в последний раз видели мою прабабку, что-то бессвязно шепчущую…
Долго я стоял возле исчезнувшего мирка, который можно было бы возродить – стоило лишь почистить заилившиеся родники. И снова здесь забурлила бы жизнь, какой я помню ее в годы своего детства. Тогда мы с отцом, приезжая в Толмачи, приходили сюда с удочками из лещины, садились на гребле под тенью старых ив и, леской нарезав сваренную в мундирах картошку, нанизывали аккуратные квадратики на крючки, рывком забрасывая снасть в воду, а потом нетерпеливо ожидали вальяжной поклевки карпа. На нас падали тонкие лучики солнца, пробившиеся сквозь листву ив, нас окутывали крики птиц и шелест покачивающегося на ветру камыша…
Жизнь кипела вокруг нас. Длинноногие цапли, стоящие на одной ноге у противоположного берега, зорко высматривали в воде стайки рыбешек, утки, гуси, выдры, словно не замечая нас, раздраженно отмахивающихся от тучек назойливых комаров и не сводящих глаз с покачивающихся в воде поплавков, совсем близко подплывали к нам, всецело занятые своими маленькими заботами. Как сейчас, помню широкую, довольную улыбку на полном лице отца под ниткой пшеничных усов, когда мы выуживали увесистых карпов, и счастливый блеск его глаз от раскрывавшихся перед нами красот родной земли...
Олег САДОВОЙ